На фоне ленинских идей, —
Другая жизнь и берег дальний...
И спились несколько друзей
Из подражанья, что похвальней,
Чем спиться просто, без затей.
Высокорослые (кто мал,
Тот, видимо, не подражал
Хемингуэю, — только Кафке),
С утра — в любой полуподвал
По полстакана — для затравки —
И день дымился и сверкал!
Зато в их прозе дорогой
Был юмор; кто-нибудь другой
Напишет лучше, но скучнее.
Не соблазниться нам тоской!
О, праздник, что всегда с тобой,
Хемингуэя — Холидея...
Зато когда на свете том
Сойдётесь как-нибудь потом,
Когда все, все умрём, умрёте,
Да не останусь за бортом, —
Меня, непьющего, возьмёте
В свой круг, в свой рай, в свой гастроном.
DeepSeek Краткий разбор этого стихотворения Александра Кушнера «Как нравился Хемингуэй…».
Стихотворение — воспоминание о советской эпохе, когда Хемингуэй был для части интеллигенции не просто писателем, а культом, образом «другой жизни». На фоне ленинских идей, официальной идеологии, он манил «другим берегом» — свободой, мужественностью, простотой, вином, рыбалкой, войной, любовью.
Это стихи о поколении, которое подражало Хемингуэю — и прежде всего его алкоголизму. Кушнер говорит с горькой иронией:
И спились несколько друзей
Из подражанья, что похвальней,
Чем спиться просто, без затей.
То есть спиться «из подражания» как будто благороднее, чем просто так. Это, конечно, самоирония и грустная шутка.
Ключевые образы
«Высокорослые (кто мал, / Тот, видимо, не подражал / Хемингуэю, — только Кафке)» — шутка: чтобы подражать Хемингуэю, нужен рост. Кто ниже — тому остаётся Кафка.
«По полстакана — для затравки — / И день дымился и сверкал!» — атмосфера утра, компании, полуподвала, вольной жизни.
«Зато в их прозе дорогой / Был юмор; кто-нибудь другой / Напишет лучше, но скучнее» — главное оправдание: у них был юмор, живая интонация. Пусть кто-то напишет лучше, но скучнее.
«Хемингуэя — Холидея» — игра слов: «Хемингуэй» и «holiday» (праздник), а также отсылка к книге «Праздник, который всегда с тобой» (A Moveable Feast).
Финал — самое сильное место. Поэт говорит: когда все умрут и встретятся «на свете том», пусть его, непьющего, возьмут в свой круг, в свой рай, в свой «гастроном»:
Да не останусь за бортом, —
Меня, непьющего, возьмёте
В свой круг, в свой рай, в свой гастроном.
«Гастроном» здесь — советская деталь, ирония над раем, но одновременно тёплое, бытовое, своё.
Итог
Это стихотворение — элегия о друзьях, о молодости, о мифе Хемингуэя в СССР. Кушнер не осуждает тех, кто спился, и не восхищается этим — он смотрит с грустной, умной улыбкой. Он говорит: да, это было глупо, опасно, но в этом была жизнь, юмор, праздник. И он, трезвый, всё равно хочет быть с ними — в их раю, в их кругу, в их «гастрономе».
Голубов: Из высокорослых только Довлатов на ум приходит
DeepSeek
Кушнер в этом стихотворении прямо поминает круг ленинградских литераторов 1960–70-х, и Довлатов — ключевая фигура. Он действительно был высокого роста (около 190 см), много пил, боготворил Хемингуэя и даже внешне, с трубкой и свитером, отчасти культивировал этот образ.
Он:
был высок;
пил;
любил Хемингуэя;
писал коротко, с юмором, «скучнее — но лучше» никто не писал;
и, главное, его проза действительно выросла из этой хемингуэевской интонации — сдержанной, ироничной, «без затей», но с огромной внутренней болью.
Довлатов умер в 1990 году в Нью-Йорке — и этот «рай», «гастроном» для многих из того круга оказался именно эмиграцией, другой жизнью, другим берегом.
